В дороге Лоб, к стеклу прижатый, леденеет, но не оторваться от окна. Еду, еду по своей стране я, в новые места и времена! Чем-нибудь грозны и знамениты каждый город, каждое село. Здесь руда вольфрамова открыта, здесь зерно на камне проросло... Здесь живут художники в долинах, вся в узорах крыша с петушком. Здесь родился комендант Берлина и на речку бегал босиком. Здесь прошла дорога наступленья. Пусть нам было очень тяжело. Счастлив я, что наше поколенье вовремя, как надо, подросло. Я объездил, кажется, полсвета. Бомбами изрытый шар земной. Но как будто новая планета Родина сегодня предо мной. Вот... Россия в серебре туманов, вопреки всем недругам жива. Домны, словно сёстры великанов. Эстакад стальные кружева... Вновь стога. И сёла за стогами. И в снегу мохнатом провода. Тихо спят, спелёнаты снегами, новорожденные города...

Искупление С нами рядом бежал человек. Нам казалось: отстанет – могила. Он упал у траншеи. На снег малодушье его повалило. Перед строем смотрел в тишину. Каждый думал: он должен в сраженье искупить своей кровью вину перед павшим вторым отделеньем. Силой взглядов друзей боевых в безысходном его разуверьте: он обязан остаться в живых, если верит в бессилие смерти. – Что таишь в себе, зимняя мгла? – Проломись сквозь погибель и вызнай! Он идёт и, ползя сквозь снега, не своею, а кровью врага искупает вину пред Отчизной. ...Наш солдат, продираясь сквозь ад, твердо верит, в бою умирая, что и в дрогнувшем сердце солдат есть какая-то сила вторая. Это – думы о доме родном, это – тяжкого долга веленье, это – всё, что в порыве одном обещает судьбе искупленье.

Самородок Золотые руки у парнишки, Что живёт в квартире номер пять. К мастеру приходят понаслышке Сделать ключ, кофейник запаять. Золотые руки все в мозолях, В ссадинах и в пятнах от чернил – Глобус он вчера подклеил в школе, Радио соседке починил. Нам спираль переменил на плитке, Подновил дырявое ведро... У него гремят в карманах слитки – Олово, свинец и серебро. Ходики собрать и смазать маслом Маленького мастера зовут. Если электричество погасло, Золотые руки тут как тут. Мать руками этими гордится. Хоть всего парнишке десять лет, Пробку сменит он – и загорится В комнатах живой и яркий свет. Не успев прочесть об этом в книжке, До всего дошёл он наугад. «Золотые руки у парнишки!» – Про него соседи говорят.

Рожок Порхает утренний снежок и на затворе тает вдруг. Средь боя слышу я рожок, необычайно нежный звук! И автомат к плечу прижат. Захлёбывается огнём... Для залпа общего сержант команду подаёт рожком. Декабрьский снег – что козий пух. Не здесь ли в прошлые года я слушал, как играл пастух, ведя задонские стада? Но взял оружие народ строителей и пастухов. Его на подвиги зовёт прозрачный, нежный звук рожков. Дорогой горя и тревог шагай, сражайся и терпи. Ещё услышим мы рожок в безмолвной утренней степи.

В память о встрече Подари мне на прощанье Пару милых пустяков: Папирос хороших, чайник, Томик пушкинских стихов... Жизнь армейца не балует, Что ты там ни говори!.. Я б хотел и поцелуи Захватить, как сухари. Может, очень заскучаю, Так вот было бы в пути И приятно вместо чаю Губы тёплые найти. Или свалит смерть под дубом. Всё равно приятно, чтоб Отогрели твои губы Холодеющий мой лоб. Подари... авось случайно Пощадят ещё в бою, Я тогда тебе и чайник, И любовь верну свою!

Шторм Пять вымпелов Кильватерной колонной Держали курс в открытый океан. Над кораблями ветер просолённый Чернел, Перерастая в ураган. Всю ночь мы шли в переплетенье молний – То свет слепил, То мрак вставал стеной. И освещённые грозою волны В форштевень бились Белой Головой, По клотики эскадру зарывали В густую пену оголтелых вод, И, как в чугун закованные, дали Качали Ослеплённый небосвод. На баке гнуло леерные стойки, И мяло у орудий волнорез. И, обмывая брызгами надстройки Корабль То под гору, То в гору лез. Утрело. Флаг, метаясь на флагштоке. Летел, как птица, Белый с голубым. И, проясняясь, Небо на востоке Рассачивало тучи, словно дым. Пять вымпелов у рей – Пять красных молний! Да соль у командира на плечах. А корабли Из шторма шли на полном, Покачиваясь грозно на волнах.

Руки моряков Уходят в поход ребята. Простые рабочие парни. От чёрных морских бушлатов Солёной волною пахнет. Готовность «один» – и снова Парни к орудиям встали. «Тревога!» – Одно лишь слово – И руки слились со сталью. А ведь совсем недавно Руки их пахли хлебом... А море? Да в нём подавно Никто из них прежде не был. Никто не носил бушлата... Но знают эти ребята. Что надо, очень надо Ракеты держать и снаряды.

В сердце солдатском Хорошая, любимая, родная, мы друг от друга далеко живём. Гляжу на карточку – припоминаю: как раз перед войной снялись вдвоём. Словами наша речь красна, богата, и есть слова, что в бой полки ведут, с которыми, сжав пальцы на гранатах, идут на подвиги, на смерть идут. Война шумит у нас над головами, но нас не разучила и война хранить в сердцах с великими словами простые наших милых имена.

Степные причалы Строитель стоит у степного причала на новом готовом участке канала. Ушли экскаваторы, люди ушли, и скоро в просторы придут корабли. В просторы степные, от пыли седые, где ходят бесшумной волной ковыли. Чугунные кнехты, бетонная стенка и плиты гранита стального оттенка. Прильнёт пароход к ним серебряным боком... Стоит здесь строитель в раздумье глубоком. И мнится ему у степного причала: – Работали много, а сделали мало. Неправда, товарищ! Ты сделал так много. Дорога воды – это счастья дорога. Пять русских морей ты связал воедино, и засуху сила твоя победила. Видны издалёка в степях опалённых морские причалы на сваях смолёных, и пристани эти в просторах безбрежных – победа весны, урожая надежда... Моря и каналы, прохладу струите! Стоят у причала солдат и строитель. И мысли их набегают, как волны. Мечтами и планами головы полны. Пусть новое море порадует душу В морях же, коль надо, воздвигну я сушу. Горячим степям подарю я прохладу, а Север готов я согреть, если надо!

Сигнал из провинции Вдоль маленьких домиков белых акация душно цветёт. Хорошая девочка Лида на улице Южной живёт. Ее золотые косицы затянуты, будто жгуты. По платью, по синему ситцу, как в поле, мелькают цветы. И вовсе, представьте, неплохо, что рыжий пройдоха апрель бесшумной пыльцою веснушек засыпал ей утром постель. Не зря с одобреньем весёлым соседи глядят из окна, когда на занятия в школу с портфелем проходит она. В оконном стекле отражаясь, по миру идёт не спеша хорошая девочка Лида. Да чем же она хороша? Спросите об этом мальчишку, что в доме напротив живёт. Он с именем этим ложится и с именем этим встаёт. Недаром на каменных плитах, где милый ботинок ступал, «Хорошая девочка Лида», – в отчаяньи он написал. Не может людей не растрогать мальчишки упрямого пыл. Так Пушкин влюблялся, должно быть, так Гейне, наверно, любил. Он вырастет, станет известным, покинет пенаты свои. Окажется улица тесной для этой огромной любви. Преграды влюблённому нету: смущенье и робость – враньё! На всех перекрёстках планеты напишет он имя её. На полюсе Южном – огнями, пшеницей – в кубанских степях, на русских полянах – цветами и пеной морской – на морях. Он в небо залезет ночное, все пальцы себе обожжёт, но вскоре над тихой Землёю созвездие Лиды взойдёт. Пусть будут ночами светиться над снами твоими, Москва, на синих небесных страницах красивые эти слова.

Незабываемое Когда мы в огнемётной лаве Решили все отдать борьбе – Мы мало думали о славе, О нашей собственной судьбе. По совести – другая думка У нас была, светла, как мёд: Чтоб пули были в наших сумках И чтоб работал пулемёт! Мы горы выбрали подножьем И в сонме суши и морей Забыли всё, что было можно Забыть. Забыли матерей. Дома, заречные долины, Полей зелёных горький клок, Пески и розовую глину – Все то, что звало и влекло. Но мы и в буре наступлений, Железом землю замостив, Произносили имя Ленин, Как снова не произнести! Все было в нём: поля, и семьи, И наш исход из вечной тьмы, – Так дуб не держится за землю, Как за него держались мы!

Памятник Им не воздвигли мраморной плиты. На бугорке, где гроб землёй накрыли, Как ощущенье вечной высоты, Пропеллер неисправный положили. И надписи отгранивать им рано – Ведь каждый, небо видевший, читал, Когда слова высокого чекана Пропеллер их на небе высекал. И хоть рекорд достигнут ими не был, Хотя мотор и сдал на полпути – Остановись, взгляни прямее в небо И надпись ту, как мужество, прочти. О, если б все с такою жаждой жили! Чтоб на могилу им взамен плиты Как память ими взятой высоты Их инструмент разбитый положили И лишь потом поставили цветы.

В Ленинграде Плывёт Нева, отсвечивая сталью. На пьедестале – Крузенштерн литой. Морскою околдованные далью, сюда пришли мы с давнею мечтой. Торпеды, мины, древние галеры... Курсантский строй в блистанье лычек, блях... С петровских дней куют здесь офицеров для службы на военных кораблях.

ЕСТЬ! Предписанье вручили, отбыть приказали... Заворочалось сердце, заныло в груди... Значит, снова отъезд, беготня на вокзале? И опять неизвестность встаёт на пути... Успокойся, я думаю, спорить не будем. Причинить неприятность тебе не хотел. Ну-ка слёзы утри... Мы военные люди Ничего не попишешь. Таков наш удел... Вот ребёнок лежит и кричит в одеяле. Увязал чемоданы, вещей – не бог весть... Стол, кровать за бесценок соседям отдали... И теперь умещаемся в краткое ЕСТЬ!

Из вечерней Среди заводов и лесов гудков и вьюги перекличка. От Киевского в ноль часов отходит электричка. Просторен, полупуст вагон. Застывшая немая сцена. Вплывает в пригородный сон, закончив труд, вторая смена. У заметённого окна, откинув с плеч платок пуховый, склонилась девушка одна над книжкою, давно не новой. Сосед возьми да подсмотри, что книга та – учебник школьный... А ей, поди, уж двадцать три. И стало его сердцу больно. Так, значит, и тебе пришлось узнать военных лет печали? Квадраты света мчались вкось. Вагон причалил, вновь отчалил. Людей сближает скорость, ночь, метель, мелькающие дачи. Спросил он: можно вам помочь решить по физике задачу? Нет, что вы, я решу сама, она в ответ сказала просто. И стала вдруг теплей зима, и люди словно выше ростом.

Морячка Уезжал моряк из дому, Стал со мною говорить: – Разрешите вам на память Своё сердце подарить. И, когда я плавать буду Где-то в дальней стороне, Хоть разочек, хоть немножко Погрустите обо мне. Я ответила шутливо, Что приятна эта речь, Но такой большой подарок – Неизвестно, где беречь. И к тому ж, товарищ милый Разрешите доложить: Чтобы девушка грустила – Это надо заслужить. Он обиделся, наверно, Попрощался кое-как: Шутки девичьей не понял Недогадливый моряк. И напрасно почтальона Я встречаю у ворот: Ничего моряк не пишет, Даже адреса не шлет. Мне и горько, и досадно, И тоска меня взяла, Что не так ему сказала, Что неласкова была. А ещё того досадней, Что на людях и в дому Все зовут меня морячкой, Неизвестно почему.

Ночное заседание Совещание инженеров в управленьи застал рассвет. Гаснут лампы, и сумрак серый входит медленно в кабинет. Я смотрю в знакомые лица... удивительно, как могли за одним столом уместиться столько строек моей земли! Волхов, первенец гидростанций, открывавший пути весне. Молодым навсегда остался и творец – старичок в пенсне. Этим взглядом, прямым и пылким, смог он будущее постичь. Эту руку в узлах и жилках пожимал Владимир Ильич. Вон сидят над проектом трое. Это ими возведены Чиркизстрой и два Днепростроя до войны и после войны. Вон питомцы гвардейской славы, по осанке ты их узнай. Наводившие переправы через Вислу, Одер, Дунай. Крутоплечи, тверды, что камень. На подошвах сапог – земля. С отложными воротничками перешитые кителя... Рядом с ними – геолог упрямый, несговорчивый человек. Краткой сталинской телеграммой окрылённый на весь свой век. Собрались сюда эти люди, значит, в срок иль быстрей, чем в срок, город встанет, плотина будет, море вспенится, хлынет ток... Инженеры великой стройки сквозь табачный сухой туман видят в окнах, как на востоке поднял солнце портальный кран. Тепло Погода не сыра и не простудна. Она, как жизнь, вошла и в кровь и в плоть. Стоял такой мороз, что было трудно штыком буханку хлеба расколоть. Кто был на фронте, тот видал не раз, как следом за трассирующим блеском в знобящей мгле над мрачным перелеском летел щегол, от счастья пучеглаз. Что нужно птице, пуле вслед летящей? Тепла на миг? Ей нужен прочный кров. А мне довольно пары тёплых слов, чтобы согреться в стуже леденящей.

Осень Кончен с августом расчёт, и дожди не ждут указок. Серая вода течёт струйками с зелёных касок. От дождя звенит в ушах. И хотя не замечаем, осень с нами в блиндажах греется горячим чаем. Под ветвями мокнут танки на исходном рубеже, и вода в консервной банке плещется на блиндаже.

Письмо Мы с тобою не дружили, Не встречались по весне, Но глаза твои большие Не дают покоя мне. Думал я, что позабуду, Обойду их стороной, Но они везде и всюду Всё стоят передо мной, Словно мне без их привета В жизни горек каждый час, Словно мне дороги нету На земле без этих глаз. Может, ты сама не рада, Но должна же ты понять: С этим что-то сделать надо, Надо что-то предпринять.

Университет на воде На крейсере Идет политучёба – И в кубриках такая тишина, Что слышат все, как пенные сугробы Взбивает там, у берега, волна. И крейсер мощный, Как и вся эскадра, Напоминает университет, Готовящий талантливые кадры Для будущих походов И побед. И каждый офицер, Что накануне Учил стрелять и край родной беречь, Стоит сейчас, Как лектор на трибуне, Ведя о пятой пятилетке речь. Чтоб знали мы, Что защищаем в море – И почему нельзя смыкать ресниц На трудной вахте, В боевом дозоре, У запертых стальным замком границ!

Зерно У крестьян торжественные лица. Поле все зарёй освещено. В землю, за колхозного станицей, Хлебное положено зерно. Солнце над зерном неслышно всходит. Возле пашни, умеряя прыть, поезда на цыпочках проходят, чтоб его до срока не будить. День и ночь идет о нём забота: города ему машины шлют, пионеры созывают слёты, институты книги издают. В синем небе лётчики летают, в синем море корабли дымят. Сто полков его оберегают, сто народов на него глядят. Спит оно в кубанской колыбели. Как отец, склонился над зерном в куртке, перешитой из шинели, бледный от волненья агроном.

Весеннее настроение Я отдал судьбу свою в честные руки, Я жил на земле – как поэт и солдат, – Где мудрые дети и умные внуки У государственной власти стоят. Ничто не забыто – пусть время торопит, Мне помнятся ранние наши мечты, – Когда ещё призрак бродил по Европе И жадно смотрел на живые цветы. Он шёл по окраинам тенью бесплотной, Он в двери стучал у времён на заре... Сегодня на солнце зажмурился плотник: – Какая в России весна на дворе! Не очень вникая в значенье столетий, Следят за пчелой любопытные дети, И к солнцу апрельскому устремлены Цветы завоёванной нами весны. И в лонах семейств, и на общих собраньях, На росном рассвете, и в сумерках ранних Цветёт, поднимается, дышит со мной Всё то, что мы сравниваем с весной, О чём ещё старый путиловский мастер Мечтал в карауле у Смольных ворот... Смотри: нагружённая глыбами счастья, Весна по России победно идёт!

В походе Мы в час любой, сквозь все невзгоды, И в тропиках, и подо льдом Железный строй атомоходов В суровый мир глубин ведём. И корабли, штурмуя мили, Несут ракет такой заряд. Что нет для их ударной силы Ни расстояний, ни преград. И стратегической орбитой Весь опоясав шар земной. Мы не дадим тебя в обиду, Народ планеты трудовой. Когда же нелегко бывает Не видеть неба много дней И кислорода не хватает, Мы дышим Родиной своей.

Свет юности Рокот самолётов плавно затихал. Давние полёты вспомнил генерал. И увидел лица преданных друзей... Рад он возвратиться к юности своей. Полночь уплывает, близится рассвет. Чудеса бывают и на склоне лет. Вот растаял иней на его висках. Вот он вновь в кабине, а под ним – Москва. И, как прежде, снится край родной в снегу... Никогда в столицу не пройти врагу!

Прощание Ты вечер проплакала целый... В поход ухожу, ну и что же? Теперь ты жена офицера. Теперь ты военная тоже. Моя боевая подруга! Нам трудностей выпадет всяких. Я верю, мы будем друг другу верны, как военной присяге. Пусть море полярное стонет, бросаются ветры в погоню. Вот видишь, кладу я ладони на плечи твои, как погоны.

Одинокая гармонь Снова замерло всё до рассвета – Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь. Только слышно – на улице где-то Одинокая бродит гармонь: То пойдёт на поля, за ворота, То обратно вернется опять, Словно ищет в потёмках кого-то И не может никак отыскать. Веет с поля ночная прохлада, С яблонь цвет облетает густой... Ты признайся – кого тебе надо, Ты скажи, гармонист молодой. Может статься, она – недалёко, Да не знает – её ли ты ждёшь... Что ж ты бродишь всю ночь одиноко, Что ж ты девушкам спать не даёшь?!

Саженцы Сквозь леса, сквозь цепи горных кряжей Дальше, дальше, дальше на восток! Семьдесят стремительных пейзажей За неделю поезд пересёк. Вот уже восьмой рассвет встаёт – Едет, едет, едет садовод, – Он везёт с собою на восток Коммунизма маленький росток... Месяц с лишним он в дороге был, По земле ходил, по рекам плыл, Где на лошади, а где пешком – Шёл к заветной цели прямиком. Он трудился от зари и до зари... Год проходит, два проходят, три – И стоят среди полярной мглы Коммунизма мощные стволы... Мимо городов и мимо сёл Едет, едет, едет Комсомол. Подружились кепка и косынка – Общая с провизией корзинка. Общая скамья, один бюджет... Хорошо устроен белый свет! Если друга верного найти – Коротки становятся пути, – В самую зловещую пургу Грудью продирайся сквозь тайгу, Мчись, как ветер, в небе голубом На стоцветной радуге верхом, Океану опустись на дно – Это удовольствие одно!..

Случайный вальс Ночь коротка, Спят облака, И лежит у меня на ладони Незнакомая ваша рука. После тревог Спит городок. Я услышал мелодию вальса И сюда заглянул на часок. Хоть я с вами почти незнаком И далёко отсюда мой дом, Я как будто бы снова Возле дома родного. В этом зале пустом Мы танцуем вдвоём, Так скажите мне слово, Сам не знаю о чём. Будем кружить, Петь и дружить. Я совсем танцевать разучился И прошу вас меня научить. Утро зовёт Снова в поход. Покидая ваш маленький город, Я пройду мимо ваших ворот. Хоть я с вами почти незнаком И далёко отсюда мой дом, Я как будто бы снова Возле дома родного. В этом зале пустом Мы танцуем вдвоём, Так скажите мне слово, Сам не знаю о чём.

Диалог Какое наступает отрезвленье, как наша совесть к нам потом строга, когда в застольном чьём-то откровенье не замечаем вкрадчивость врага. Но страшно ничему не научиться, и в бдительности ревностной опять незрелости мятущейся, но чистой нечистые стремленья приписать. Усердье в подозреньях не заслуга. Слепой судья народу не слуга. Страшнее, чем принять врага за друга, принять поспешно друга за врага.

Жена испытателя В далёкий край товарищ улетает, Родные ветры вслед за ним летят. Любимый город в синей дымке тает: Знакомый дом, зелёный сад и нежный взгляд. Пройдёт товарищ все фронты и войны, Не зная сна, не зная тишины. Любимый город может спать спокойно, И видеть сны, и зеленеть среди весны. Когда ж домой товарищ мой вернётся, За ним родные ветры прилетят. Любимый город другу улыбнётся: Знакомый дом, зелёный сад, весёлый взгляд.