* * * Хотя живут тут люди бедные, что шоколаду не едят, но, словно фантики конфетные, тут листья по ветру летят. Не листопад, а праздник — с плясками и песнями, живописать его возможно только красками, чтоб все оттенки передать. Как мне запечатлеть градации, хитросплетения цветов на коже ящерки, в прострации забывшейся, посредством слов? Ее окраска переменчива, как у в сто рублей, как настроение у женщины, любимой женщины твоей.

* * * М.К. Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве все подозрительно: подпись, бумага, числа. Даже ребенку скучно в такие цацки; лучше уж в куклы. Вот я и разучился. Теперь, когда мне попадается цифра девять с вопросительной шейкой (чаще всего, под утро) или (заполночь) двойка, я вспоминаю лебедь, плывущую из-за кулис, и пудра с потом щекочут ноздри, как будто запах набирается как телефонный номер или — шифр сокровища. Знать, погорев на злаках и серпах, я что-то все-таки сэкономил! Этой мелочи может хватить надолго. Сдача лучше хрусткой , перила – лестниц. Брезгуя щелковой кожей, седая холка оставляет вообще далеко наездниц. Настоящее странствие, милая амазонка, начинается раньше, чем скрипнула половица, потому что губы смягчают линию горизонта, и путешественнику негде остановиться.

* * * из категории подарков ценой до тысячи рублей одноименная пожалуй лучший вариант

Терминал ИСТОШНО ВОРОЧАЯ АЛЕЮЩИМ НУТРОМ ЖАДНО ВСОСАЛ В СЕБЯ ГНИЛУЮ ТУГИЕ МЕХАНИЧЕСКИЕ ВОЛОКНА ЯРОСТНО ЗАШУРШАЛИ РАЗРЫВАЕМОЙ БУМАГОЙ ДАВЯСЬ И ЗАДЫХАЯСЬ МАШИНА ПЕЛА ТРУПНЫЙ ГИМН ПРОЖОРЛИВОСТИ ПОСЛЕ САМОНИЗВЕРГНУЛАСЬ ИЗРЫГНУВ В СЕБЯ СВОЮ ПИЩУ И СТРАШНО ИЗДОХЛА, В СВЯЗИ С ЧЕМ платежи не принимает

Нет смысла Четвёртый день на родине нет смысла. И в комнате темно, и в шубе тесно, И пуст аквариум. И утро безобразно. И таракан ползёт готовый быть убитым. В беспамятстве свернул кварталом раньше. Там кошки. И там также пахнет воздух. Мне стыдно, по обглоданным костяшкам Никто не скажет, что я мог стать пианистом. Родная речь противна как солодка, Обидно, но другой я не владею. Я спотыкаюсь о простейшие глаголы. И до трамвая мне рукой подать, что дальше? В дверном глазке шевелится приятель. Останусь незамеченным, притихну. Теперь я знаю, что меня не остановит Фальшивый шорох заготовленной . Ты сам сказал – у всех свои заботы. Кто дал мне право в этом сомневаться? Иди своей дорогой. Я останусь. Ведь до трамвая мне рукой подать… а толку?

Фермопильское Кому-то в Дубаи, кому-то в Пхукет – там хорошо, без . Левой рукой на правой руке делаю маникюр. Вновь ассирийский разрушен храм – мой оседает дом. Сытый внутри шевелится хам – видимо, дело в нём. Можется – скорбью скорбеть мировой, хочется – есть и спать, альтернативно уйти в запой, в баню, на фитнес, в спа… Но зависть к героям разлита в веках, память о них саднит: вот, в Фермопилах разбили врага, и каждый из них погиб. Как Леонид покупал свой дом? Ласков с женой был, груб? – чтобы в ущелье остаться с клинком, вбитым врагом в грудь… Также лепёшки пекла жена, мёд вытекал из сот, когда его участь была решена и братьев его трёхсот. «Душу за други»... Так выбор мал, необозрим полёт, много ли надо солдату ума, чтобы выйти вперёд – выбрав, уже ощутив сродство с дымом родных пепелищ? Тогда – ты ложишься всем телом в ствол! – навстречу судьбе летишь.

С натуры Джироламо Марчелло Солнце садится, и бар на углу закрылся. Фонари загораются, точно глаза актриса окаймляет лиловой краской для красоты и жути. И головная боль опускается на парашюте в затылок врага в мостовой шинели. И голуби на фронтоне дворца Минелли ебутся в последних лучах заката, не обращая внимания, как когда-то наши предки угрюмые в допотопных обстоятельствах, на себе подобных. Удары колокола с колокольни, пустившей в венецианском небе корни, точно падающие, не достигая почвы, плоды. Если есть другая жизнь, кто-то в ней занят сбором этих вещей. Полагаю, в скором времени я это выясню. Здесь, где столько пролито семени, слез восторга и вина, в переулке земного рая вечером я стою, вбирая сильно скукожившейся резиной легких чистый, осенне-зимний, розовый от черепичных кровель местный воздух, которым вдоволь не надышаться, особенно – напоследок! пахнущий освобожденьем клеток от времени. Мятая точно деньги, волна облизывает ступеньки дворца своей голубой , получая в качестве сдачи бурый кирпич, подверженный дерматиту, и ненадежную кариатиду, водрузившую орган речи с его сигаретой себе на плечи и погруженную в лицезренье птичьей, освободившейся от приличий, вывернутой наизнанку спальни, выглядящей то как слепок с пальмы, то – обезумевшей римской цифрой, то – рукописной строчкой с рифмой.

* * * корабли улетели в печали. в печати – письма. в бумагу – семга патриотов подвозят на катафалках, патриархов – на лимузинах каждый вечер целуешь мне бедра – целуешь корсет в тесемках как хорошо. мы с тобой пережили зиму никогда не хватает денег на билетики и жвачки банкомат выдает по соткам. беспечный климат на реке по старинке стирают прачки под звездами мокнут крачки как хорошо. мы с тобой пережили зиму. на балконе пахнет талой водой и вчерашним снегом кошачьей мочей в подъезде. соседи невыносимы из кино узнаю что фрида была никем без ее диего как хорошо. мы с тобой пережили зиму завтрашний поезд утащит нас прочь из этой берлоги. сонно. ждет блестящий лас-вегас, брно, каракас. ждет лима. я ныряю в твой запах. ты кажешься мне бездонным. как хорошо. мы с тобой пережили зиму

Поезд братьев Люмьер Распаляется сходу поезд на расправу с дорогой скор, полустанки заткнув за пояс между делом на чей-то спор. Многоосный трясётся шейкер, с каждым стыком впадая в раж. За окном без единой склейки и идёт монтаж эпизодов добротной ленты, чей сюжет о дожде размыт. Разбегаются дни от ренты за давно безнадёжный быт. Раскусив удила интриги (передряги смекалят взор), холодеют леса расстриги и темнеет чело озёр. На посул спецэффектов падки независимо от поры обнажают нутро распадки, балки, оползни и яры. Как всегда не идёт концовка: что-то гложет, тревожит, жжёт. На перроне стоит массовка, будто чует и чуда ждёт.

Мышкин …вот и второй князь Мышкин ушёл туда где будем все кто когда а над городом снега клубится шёлк но под мостом не замерзает вода рыжих жилетов труден проход по рельсам сквозь шёлковый снег а под мостом застыл пароход он там уж который век Настасьи Филипповны старый буфет полон сгоревших ей уже девяносто лет она одевается от кутюр Рогожину не удалось её загнать молодой на тот свет она шьёт шляпки и в хоре поёт её счастливее нет она смотрит на пароход в окно на снега вьющийся шёлк она забыла о Достоевском давно а про Мышкина спрашивает он ушёл и вся её жизнь как снежная пыль на жилете ярком цветном сердится он не ушёл а сегодня уплыл на пароходе который под тем мостом

Примечания: один князь Мышкин – И. Смоктуновский, другой – Юрий Яковлев

* * * Улица – просто улица – иногда – Это не просто улица, а вода. Сердце гремит как пушка, меня роднит Панцирь с ракушкой. Вера – не проводник. В голых глазницах – соль, паруса до дыр, Где бы найти окно и шагнуть в эфир, Выйти в эфир, приём, передача: да? – Слушайте, капитан, здесь везде вода! Пара тире для вас – смастерите крест, Горе моим словам, что теряют вес! Голубь вернулся с веткой метро, но нам Проще сломать весло, чем построить храм, Лучше пишите набело, без : Бог нас хранит как ранее – Порт-Артур, Голос хрипит, как радио над страной, Злой, как убийца Авеля, но живой: Житель не выбирает плацдарм, подъезд, Живность не разбирает, кто прав, но ест. Жизнь – это парус, вера – её мотор, Жить – это казус белли и приговор. Кончим же споры, сядем, потушим взор, Жизнь – Лжедимитрий в Тушино: тоже вор – Времени, воли, силы. В конце конца Станут седыми чёрные паруса. Сам – или кто получше. Вот камень, меч. Сердце гремит как пушка, опять картечь Звёздами в небе, выше – за небом, за!.. Если грозу не слышно – ты сам гроза.

* * * Словно уши, плавно качались полы у промокшей шляпы – печальный слоник, на трубе играя, глядел на волны. И садились чайки на крайний столик. Эти просто пили, а те – кричали, и фонарь горел, не фонарь – фонарик. Он играл на чёрном, как смерть, причале – выдувал луну, как воздушный шарик. И казалось – было такое чувство – он уйдёт оттуда – исчезнет море, пароходик, чайки – так станет грустно, и глотнёшь не пива уже, а горя. Потому и лез, и совал , – чтоб играл, покуда сердца горели: «Для того придурка, для этой дуры, для меня, мой нежный, на самом деле».

ЖЕНА Есть в саду ресторанчик отличный. Там обедает Лелька одне. Не придет к ней парнек симпатичный, Потому что такорого не. А напротив простая пивная, Где закуску едва подают. Поразбавленное разливное Там с утра жигулевское пьют. Ресторана в листве виноградной Притаился балкон вырезной, И сидит она в юбке нарядной, В оплывающий глядючи зной. И следит она за тротуаром, Прикасаясь рукою к серьге. В это время выходит недаром Из подвала поддатый Сергей. Разглядев же его из укрытья, Побросала на стол И с доселе невиданной прытью Побежала и крикнула: стоп. А Сергея как током прошило. Но едва он подумал «ого», Как вильнула большая машина И с асфальта слизнула его. А когда над больничной палатой Земляничный увидел закат, Перепомнил, что вроде женатый И костюмчики шил на заказ.

Что большие кредитные карты Как игральные перебирал, Отвечал за товар из Джакарты, Эшелоны гонял за Урал. Но в итоге непрожитой жизни Он не мог в этот вечер понять, Что на нем за китайские джинсы И рубашку пора поменять. В незапамятных снах настоящих Появлялося наверняка, Что грузили за ящиком ящик И с ребятами брали пивка. Как спалось у Тамары в подсобке, Где гоняли дурного кина. Да еще – про манчжурские сопки Незабвенная песня одна. Словно близко приставленный видик Он смотрел, как в туман на воде, И не знал, он Сергей или Вадик, Где родился и умер ли где. Закричал, подошли, укололи, Полдороги проделали в рай... Но маячит душистая Леля И садится постели на край. И молчит она. И печально, Выразительно смотрит в лицо. А на пальце у ней обручально Из простого металла кольцо.

Тут больной, возлежащий в покое, Замечает на пальце своем Совершенно колечко такое, Но немножечко больше в объем. Говорит ей тихонечко: Леля, – Со значением глядя в глаза, Призакрывшиеся от боли, А пониже катится слеза. И не зря. Потому что в палату Заспешили, как стадо копыт, Парикмахеры в белых халатах, Словно он несознательный спит. А когда их толпа поредела, Как бы несколько отвлеклась, То жена на него поглядела И сама от него отреклась. Не вела она долгих дискусий. Не ломала, прекрасная, рук. Кто такой, говорит, я не в курсе, Только мне, говорит, не супруг. Подурнела. Еще подурнела. Постояла, держась за серьгу, И ушла от неправого дела, Спотыкаясь на каждом шагу. С тех-то пор, как в испорченный видик, Он чудные картинки глядел И не знал, он Сергей или Вадик И куда, и зачем угодил.

Как его называется фирма, Сколько денег у Томы в чулке, Позачем белоснежная форма И палатная дверь на замке. Без шнурков под кроватью кроссовки. Медсестричка украшена хной. И, редея, манчжурские сопки Однозвучно встают по одной. И не спорил он со врачами. И считал он те сопки ночами. Много лет спустя, по весне, Он заснул и умер во сне.

* * * в их фильмах девочки-рюмочки нюхают кокаин через свёрнутую стодолларовую я нюхаю дешёвые спиды под коньяк три звёздочки через свёрнутую повестку в суд

* * * Решка. Орёл. Решка. Орёл. Орёл. Решка. Решка. Орёл. Решка. Орёл. Орёл. Орёл. Орёл. Орёл. Решка. Решка. Орёл. Орёл. Орёл. Орёл. Решка. Орёл. Орёл. Решка. Решка. Решка. Решка. Решка. Орёл. Орёл. Решка. Решка. Орёл. Решка. Орёл. Орёл. Решка. Решка. Орёл. Решка. Решка.

* * * только и делаю что радуюсь мелочам

* * * лежит у маленького коли в карманах тридцать желудей и он богаче всех на свете людей © ретровирус перевод на немецкий (мой): EINKAUFSWAGEN лежит у старого серёжи в кармане несколько еврей и он богаче всех не свете еврей